|
Ведьмы не колдуют, колдуют колдуньи. Ведьмы же просто живут как дышат и дышат как живут: им даны от века знания, на которые, как не употреби их, всё равно найдётся кто-то, кто злобно бросит в спину ли, в лицо-ли - "Ведьма, будь ты проклята, срань господня!" И сколько бы потом не крестился, огребёт своё проклятие до коца рода. Глупец.
...
Ну, что, милый, как мы с тобой говорить будем, начистоту или так, кругами? Ты ко мне зачем пришёл? Тебе от меня что надо? Или кто что сказал, а ты, от любопытства сгорая, ринулся прямиком в пекло? Ну, что ты на меня смотришь так, словно никогда в жизин ведьму не видел? Или всё сказки бабушкины вспоминаешь про старуху с длинным крючковатым носом и с бородавкой над губой? Так то сказки и есть, не более. Ты, милый, не молчи и не сверли меня взглядом - в каргу не превращусь, облик менять не стану, руками туда-сюда водить тоже не моё. Нагляделся, намолчался? Вот и славно. Так с чего начнём?
Ох, милый, ты зачем врать удумал? Тебе ж не печаль лечить надо, не душу врачевать свою, тебе надо лихо с себя смести, как метлой - паутину из углов. С этим - не ко мне, с этим, милый, в церковь, к исповеднику: он послушает, грехи отпустит и отправит с миром. Только паутина та, что ты наплёл, с тобой останется, пока ты сам от неё избавиться не захочешь. Что я могу? А ничего. В глаза твои гляжу, но лишь глаза вижу - плоские, пустые, незрячие. Ты ко мне зря пришёл, я тебе колдовать не стану: не обучена. И гадать не буду, да у меня и карт-то отродясь не было. Но воды налью. Из-под крана. Хочешь? Не хочешь? Зря. Вода она что в кране - вода, что в болоте, что в океане, что в озере горном. Если хочешь пить и тебе наплевать на смерть, то и солёной напьёшься. Умрёшь, да, но уж если ты оказался один посреди океана, да без пресной воды, кто ж тебе виноват? Или в болоте увяз. И там тебе никто не виноват, кроме тебя самого. Что до озера, так оно высоко в горах, и уж если занесла тебя лёгкая сила в те высоты, так ты из того озера и пей, да не стони, что зубы ломит. Вот тебе чашка. Не спеши, захлебнёшься.
Ой, милый, что ж ты такой быстрый? Напился уже? И как? Ещё? Так и наливай сам, что ты мне пустую чашку протягиваешь? Или у тебя рук нет? Онемели? Не глупи! Не тяжела та чашка, не тяжелее твоей доли.
Так будешь правду говорить? Вижу уже, что не будешь. Мне, знаешь, страшно с тобой: ты всё в сторону смотришь, всё думаешь, как бы ко мне за спину зайти. За моей спиной - пустота, нет там ничего. Вот и страшно мне, что ты туда ухнешь и обратно не вернёшься, а люди потом скажут: "Ведьма проклятая, свела мужика с ума, наворожила, наколдовала, натворила дел, и порпал человек, как не было". Что они знают про мои дела, про твои дела, про проклятия? Была б моя воля, разве ж стала б я ведьмой, знающей, ведающей, неотвратимой? Страшно мне, милый, ты бы шёл уже, шёл бы, не к добру ты здесь. И правда твоя - враньё одно. Вот оно как выходит. Уходи!
...
Он возвращался домой и думал, что шибся, наверное, адресом, или друг подшутил, отправляя его к ведьме за целебной настойкой и написал ерунду вместо дела. Обычная квартира в обычном доме, пятый этаж. Дверь как дверь. Женщина как женщина. Усталая. Немолодая. Говорила много, да он не слушал: всё ему хотелось ей за спину заглянуть, так и тянуло, так и манило. Когда понял, что не туда зашёл, уходить оказалось не с руки, где-то там теплилось любопытство: а вдруг и впрямь ведьма! Провела на кухню, налила воды из-под крана в старую чашку, всю в трещинках, тяжёлую, еле в руках удержал. Странной та вода ему показалась, - так сразу и не разберёшь, что пил, - то ли солёная, то ли кислая, то ли сладкая. Каждый глоток - новый вкус. Что она там про океан, про болто вещала, ведьма ненастоящая? Про паутину что-то несла. Дура. У него в доме ни пылинки, ни соринки, какая, к чертям, паутина по углам? Страшно ей вдруг стало, видали! За него. Ему за себя не страшно, а тут вон какие дела. Потерял время, жаль. Вышел от неё уставший, измочаленный, словно вагоны разгружал, с невнятной злобой внтури, мешающей дышать. Сплюнул под ноги, на чёрную влажную землю, грязный шепоток: "Будь ты проклята, ведьма, срань господня!" И побрёл вон, не оглядываясь.
Поздно вечером, не выключая ночник и завернувшись в мягкое невесомое одеяло, он привычно положил руку на сердце, пошарил глазами по потолку и вдруг охнул по-детски испуганно: в углу, прямо перед ним, большой чёрный паук плёл паутину, быстро-быстро шевелил тонкими лапками, и от этого стало ему так нехорошо, так тошно, что сердце сжалось, а рот наполнился горько-солёной слюной. Он судорожно сглотнул, вздохнул, всхлипнул и словно наяву увидел, как медленно поворачивается к нему спиной ведьма, а он хватает со стола нож и с силой бьёт её между лопаток, люто ненавидя за то, что осмелилась быть безразличной. И потом крестится, крестится до боли в пальцах, до ломоты в теле, до страшных, бесполезных теперь слёз.
...
Ведьма сидела в кресле и пила чай. В комнате горела всего одна свеча, тишина была вязкой и жаркой, как только что свареная карамель. Что она могла сделать для того человека, кроме как в последний момент повернуться-таки к нему спиной? Ничего. Он не слушал, не слышал, не думал, злился, что не по адресу пришёл, друга винил, её проклинал. За что? За то, что не та, кого искал и не дала то, что хотел. Настойку ему целительную пожалуйте от бед-невзгод, лишений, потерь, от страха, от боли и прочей ерунды, а на самом-то деле - от жизни. Не туда пришёл, милый, да не так вышел. Ей-то ничего: она вот сейчас последний глоток сделает и спать пойдёт, а его найдут утром в страшном виде, опутанного паутиной с ног до головы, бледного, обескровленного, с пустыми, плоскими, незрячими глазами. Кто ж виноват, что не удержал он своё проклятие в узде и сплюнул его к ногам. Глупец. Жену жаль. Беременная она, родит паучонка. И будет так до конца рода.
|
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
